Второе издание, вышедшее только что, отличается от первого по составу: убрано 'Приложение', куда были помещены малоизвестные или малодоступные тогда статьи и воспоминания об Ахматовой и для полноты -- отрывок из доклада А. А. Жданова о журналах 'Звезда' и 'Ленинград'). Добавлены несколько новых ахматоведческих статей Наймана и две тетрадки фотографий, в том числе публикуемые впервые. Но кроме состава книги, изменился, точнее говоря, стал очевидным, ее жанр: из разряда мемуарной литературы она окончательно перешла в область прозы, то есть в область просто литературы.
Текст 'Рассказов' остался прежним, но за это время вышли другие прозаические книги Анатолия Наймана, и вместе с романом 'Поэзия и неправда' и циклом рассказов 'Славный конец бесславных поколений' (второе издание которых вышло недавно) 'Рассказы' составили своего рода трилогию. Все три книги, если читать их как целое, описывают мир, в котором две главные силы -- это забвение и искажение. Забвение и искажение как того, что было, так и того, что есть, поскольку 'было' -- это и предыдущая минута, а не только прошлый век. При советской власти эти две силы, в нормальных обществах действующие хаотично, превратились в целенаправленную государственную политику.
Реальность искажается в самый момент своего возникновения, и советский режим -- лишь крайний и во многом примитивный пример этой ежеминутной фальсификации. Поэтому 'восстановление истины' в книгах Наймана оказывается делом не столько памяти, сколько искусства, прежде всего поэзии. Чтобы не то что описать, а хотя бы увидеть происходящее, уже требуются минимум две вещи, которые есть именно у поэта, -- абсолютное внимание и знание правильного смысла слов.
Возможно ли такое знание, остался ли у слов правильный смысл -- уже много лет одна из главных проблем современной поэзии. Есть два радикальных решения (они редко встречаются в чистом виде). Первое: правильного смысла у слов или уже нет или просто нет, и использовать фальшивое как материал (концептуализм). Второе: правильный смысл сохранился только у слов почти бессмысленных или самых простых, служебных (минимализм). Оба решения имеют одно общее следствие -- опыт человека, в том числе и самого пишущего, оказывается сокращен до того, что можно описать 'советским' или 'примитивным' словарем. Если бы речь шла только о твоем собственном опыте, то жалеть, наверное, было бы не о чем. Но стихи включают в себя и жизнь читателей, и вообще других людей, и по отношению к ним радикальные решения оказываются неправдой и несправедливостью.
Найман отказывается от теоретически последовательных решений и описывает во всех трех книгах, как можно овладеть языком более полным и правильным, чем скудная и искаженная реальность. У этого овладения нет и не может быть метода. Бродский любил фразу Акутагавы Рюноске: 'У меня нет принципов, у меня есть только нервы'. Позицию Наймана, изображенную в его прозе и выраженную в его стихах, можно было бы описать как 'приобретение принципов с помощью нервов'. Полагаясь первоначально на простые, вроде восхищения и отвращения, реакции, герой его книг не отбирает из груды фальши горстку надежного, а восстанавливает истинный облик и звучание фальшивого.
Понятно, что такая позиция лишена доказательности, она может быть лишь убедительной, то есть обращаться к тем самым нервам, но уже читательским. Точно так же, если возвращаться к воспоминаниям, у правдивой версии событий нет никаких внешних признаков, по которым ее можно было бы отличить от ложной: они отличаются только тем, что одна -- правда, а другая нет. В поэзии это лишенное признаков различие воплощено самым наглядным образом, и проза Наймана подтверждается его стихами, поэтому жаль, что живущий в России читатель этой прозы до сих пор не имеет сборника его стихов (два таких сборника, 'Стихотворения' и 'Облака в конце века', вышли в Америке).
Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. -- М.: Вагриус, 1999.
