Сейчас Борис Васильев живет в лесу, где еще не перевелись зайцы и лоси, и продолжает писать.
-- Борис Львович, в информационно-аналитические программы все чаще приглашают литераторов, в том числе и вас. Поэт в России снова больше чем поэт?
-- Россия, в принципе, всегда была гуманитарной страной, где писатели ценились гораздо выше инженеров. Гимназий в дореволюционной России было значительно больше, чем реальных училищ. И хотя семьдесят пять процентов населения было неграмотным, читали и до семнадцатого года очень много. Мне недавно подарили 'Записки' одной смоленской помещицы. Среди хозяйских записей я нашел такую: 'Вчера Анечка за столом читала нам 'Тарантас' Соллогуба. Было очень интересно'. Страшенными долгими зимами они торчали в своей глухомани и читали. В одном из писем Фета есть прелестное замечание: 'Я обратил внимание, что дворянские девушки, провинциальные особенно, как правило, близоруки'. Понимаете? Свое зрение они теряли, читая при свече...
-- А нынешние девушки готовы на такие жертвы?
-- Не знаю, но надеюсь, что российская история, которой я сейчас занимаюсь, небезынтересна молодым. Историю своего отечества надо знать. Тем более что Россия резко отличается от всего остального мира, от того же Запада. Резко. Должное для нас до сей поры выше, чем насущное, сегодняшнее. То, что должно быть, для нас больше значит, чем настоящее. Мы всегда стремились к какой-то внутренней идее. А Запад живет настоящим: сегодня закладывает основы для будущего. Запад действует, а Россия размышляет. Россия всегда размышляла. Даже будучи неграмотной. Очень хорошо размышляли крестьяне, особенно старики. Эти-то раздумья и были насущной, действительной жизнью России.
-- Может быть, русский человек, как и его средневековые предки, продолжает рассуждать и мечтать о Беловодье, легендарной стране с жирной землей и молочными реками?
-- Сияющая мечта о крае справедливости, в котором текут молочные реки с кисельными берегами, была одной из основных черт языческих по сути верований средневекового человека, и здесь Русь, лишенная активной практической деятельности, дала Европе миллион очков вперед. Все последующие социальные теории, подбрасываемые ей, основывались на этой чудесной вере. Думаете, мы в России строили по Марксу немецкий коммунизм? Увы, мы пытались воссоздать Беловодье! Мечту предков своих. Может быть, именно поэтому у нас ничего и не получилось.
-- И не получится?
-- На то поколение, которое встретило перестройку, рассчитывать не стоит. А вот дети этих людей -- свободные, раскованные, с другим восприятием жизни, они Россию поднимут.-- А нынешнее поколение -- как правительство Степашина: 'временное, техническое'?
-- Да, временное, техническое. Сейчас -- другая эпоха. Вы знаете, что после Пугачева русская интеллигенция очень боялась народного бунта. Сейчас налицо все признаки этого народного возмущения. Ведь самая главная наша беда -- многолетнее рабство, которое даром не проходит. Большевики продлили крепостничество еще на семьдесят лет. Пока это душевное рабство не изживется, ничего в России не изменится.
-- Андрей Кончаловский написал, что годы социализма не самые плохие для русской литературы, что 'железный занавес' оберегал читателя от видео, компьютера и путешествий. Именно в это время Россия, ставшая Советским Союзом, называла себя 'самой читающей страной'...
-- Думаю, Андрон не совсем прав. Он не ездил по деревням, а я ездил. Я много видел покинутых домов. Когда люди бросают дом, они бросают ненужное. Если вы уезжаете из городской квартиры, то библиотеку вы, естественно, забираете с собой. Но остаются какие-то журнальные подшивки, старые газеты, разорванные книги. В этих домах я не встретил ни одной книжки. Ни одной. Те, кто жил в этих домах, книг не читали. Мы уже давно не самая читающая держава. Теперь мы -- держава смотрящая. Нам телевизор заменил все. Интерес к книге упал. И началось это не вчера.
-- При большевиках?
-- При них самых. Советская власть совершила очень большую ошибку: она дала одну и ту же образовательную программу и деревне, и городу. А ведь это две совершенно разные культуры: дворянская и деревенская. В нашей стране, к сожалению, не успела возникнуть одна общая культура. Городские и крестьянские дети находились на разных уровнях образованности. Простой пример. Любой ребенок, выросший в городе, знает, что такое история. Просто потому, что любой российский город наполнен историей. А у деревни истории нет. Деревенский житель в лучшем случае помнит своего деда. А дворянину, чтобы сделать карьеру, необходимо было знать: 'мой прадед был генерал-аншефом', к примеру. История -- наука свободных людей. Применительно к России это дворянская история. Поэтому все разночинцы -- дети солдат, священников, свободных крестьян, как правило, стремились изучить азы дворянской культуры. Это был своего рода манок: хочешь выйти в люди -- учись. Подняться, сделать карьеру без этого было невозможно. А советская система образования решила всех уравнять.
-- Вы-то свою родословную знаете великолепно, целую сагу ей посвятили в пяти томах...
-- Еще в семьдесят четвертом году я захотел написать о русской интеллигенции. Лучше всего я мог это сделать на примере семьи моей матери. Два моих деда были основателями кружка чайковцев. Один из них был учителем и другом Сергея Львовича Толстого. Отец был строевым офицером, а мама хозяйкой дома. Тогда было принято детей без присмотра не оставлять. Вечерами, когда дома собиралась вся семья, моя старшая сестра читала вслух стихи. Я не всегда понимал смысл, но улавливал музыку, поэтический ритм. Очень хорошо помню атмосферу дедовского дома. В его усадьбе на Смоленщине я провел несколько лет. Сейчас трудно восстановить какие-то детали, но атмосферу я помню очень хорошо. Там было невероятно спокойно, никто никогда не кричал. Помню огромный белый рояль. Дедушка его купил для своей жены-певицы. Бабушка была невероятная красавица: полугречанка-полурусская, брюнетка с синими глазами. Чтобы она пореже исчезала с каким-нибудь очередным усачом, дед купил ей этот рояль. Дед был большой либерал и поклонник Лаврова. Того самого, что призвал интеллигенцию 'коленно признавать вечную, неизбывную вину перед русским народом'. Мой дед проникся лавровскими идеями и раздал всю землю крестьянам. Себе он оставил лишь дом.
-- Вас тоже воспитывали в духе свободолюбия?
-- Я был заключен в строгий распорядок дня: подъем и отбой в одно и то же время, между приемами пищи ничего есть нельзя. Я до сей поры ничего не ем между завтраком, обедом и ужином. Поэтому меня совсем не убивал жесткий режим полковой школы. Я был отличником. В двадцать три года закончил военную академию. В том, что моя карьера будет головокружительной, мало кто сомневался. Отец очень надеялся, что я продолжу его офицерское дело. Но я стал писать и армию оставил. Отец был этим очень недоволен. Только со временем, когда меня стали печатать, появились спектакли по моим пьесам, фильмы, отец утешился.
-- Когда опубликовали ваш первый сценарий, вам было больше тридцати лет. Позади две строевые школы, академия, война...
-- Я антоновское яблоко. Я поздно созрел. Совершенно неожиданно для себя. Все началось с того, что я увлекся 'лейтенантской прозой': книгами Бакланова, Быкова, Бондарева. Но потом я понял, что описанная ими война не моя. Они писали о передовой, об атаках, а я был окруженцем, знаю на личном опыте, что это такое -- находиться в тылу врага.
-- 'А зори здесь тихие...' повесть автобиографическая?
-- Не совсем. Конечно, то время, когда я командовал женской ротой (мне тогда только-только исполнилось восемнадцать), даром не прошло: жалость к моим подчиненным я перенес в повесть. По крайней мере, мне так хочется думать. Плюс опыт войны. Но я не очень наблюдательный человек, мне проще выдумать. Поэтому главные герои 'Зорь' -- это моя фантазия.
-- 'Зори' сделали вас известным, фильм принес госпремию...
-- Я не ожидал, что так понравится моя первая литературная проза. Сначала эта повесть называлась 'Весною, которой не было'. Я принес ее главному редактору 'Юности' Борису Полевому. Он прочел и сразу отдал ее в печать, сделав начинающему автору три замечания. Попросил не называть немецкий автомат 'шмайсером' ('нынешнее поколение таких слов не знает'), 'корневище' заменить словом 'выворотень' и изменить название. Тому, кто придумает что-то удачное, главный редактор 'Юности' обещал бутылку коньяка. Бутылка досталась тому, кто придумал 'А зори здесь тихие...'.
-- Этот фильм страна знает почти наизусть, но мало кто помнит, что был еще любимовский спектакль 'А зори здесь тихие'...
-- Боюсь показаться нескромным, но мне кажется, что это лучший спектакль Театра на Таганке. Любимов долго мучился с ним. Он приглашал меня на репетиции, и я был свидетелем этих мучений. Ему никак не удавалось найти компромисс: рассказать всю историю и в то же время не затянуть спектакль. В конце концов с криком 'вымарывай!' он избавился от целого акта. 'Они же пойдут пиво пить!' -- кричал Любимов. 'Нужно делать все без антракта -- как взлет ракеты! Если будем все подробно объяснять, мы потеряем время!' Когда спектакль пошел, каждый вечер в театре были аншлаги. Но актерам не аплодировали: после спектакля стояла мертвая тишина. Как на похоронах. Зрители выходили из зала на цыпочках. Говорили шепотом.
-- Борис Львович, вы не собираетесь написать мемуары?
-- Я итоги подводить пока не собираюсь. Мне есть о чем писать...
