Каждая такая встреча оставляла глубокое и незабываемое впечатление: Леонид Леонов был интереснейшим собеседником, великолепным рассказчиком, настоящим писателем-мудрецом. По мере возможности я старался записывать эти беседы, и в моем архиве сохранились многие страницы воспоминаний великого писателя, его размышлений о жизни и литературе. Для читателей 'Правды', газеты, которая немало сделала с 20-х годов для популяризации леоновского творчества и не забывала Леонида Леонова в последние годы его жизни, я отобрал несколько памятных мне эпизодов встреч и бесед с автором классических русских романов 'Русский лес' и 'Пирамида'. Тешу себя робкой надеждой, что мне удалось на бумаге передать его живую речь, счастливым слушателем которой я невольно оказывался.
------------------------------------------------------------------------

Подмосковный поселок

Переделкино, 29 июля 1980 года
Калитка леоновской дачи по улице Серафимовича открыта. Сторож, мужчина лет пятидесяти, провожает к крыльцу дома. На веранде за стеклянными дверями мерцает небольшой телевизор. Леонид Максимович поднимается навстречу: 'Проходите'. Рабочий кабинет писателя небольшой. В углу, слева от окна, письменный стол, на котором стоит портативная пишущая машинка и лежит множество разрезанных листов бумаги. На стене репродукция рублевской 'Троицы'. Книги везде, как, впрочем, и развешанная крестьянская утварь (лубяной короб, веретено, прялки). Леонов одет в синюю простую рубашку с расстегнутым воротом, в темные брюки, мешковатые и местами запачканные, на ногах грубые черные ботинки. Извиняется, что, мол, весь день работал в саду. Садится в соседнее кресло, лицом к лицу. Сразу бросаются в глаза леоновские руки, напоминающие руки мастерового человека,- обветренные, толстые пальцы с большими ногтями. Во время разговора он весьма скупо, но резко подчеркивает этими натруженными руками мысль, обрубает фразу.
С первых же слов Леонид Максимович говорит, что писать о нем трудно, он не был обласкан критикой и властями (замечу, что Леонов пригласил меня после моего газетного очерка о поездке в деревню Ескино Ярославской области, откуда родом его предки по материнской линии).
- Родные места мои не там, а в Полухино Калужской губернии,- замечает писатель.- Года три назад снимали обо мне фильм. Правда, возраст у меня не для съемок. Что я буду бегать перед ними в трусах? Но уговорили съездить. От Серпухова километров шестьдесят до Полухино. Хорошая была деревня, ярмарки устраивались. Дом у нас был большой, двухэтажный. Приехали - как все изменилось! Мало что узнал.
- А родничок, Леонид Максимович, в овраге? (Известно, что его Леонов описал в романе 'Русский лес').
- Так все заросло, что не могли даже спуститься в тот овраг. Я ведь когда-то с братом там играл, помню. А в Ескино, где вы были, я приезжал, когда работал над второй частью 'Вора'. Оттуда родилось и название следующего романа 'Соть', по реке в окрестностях Ескино.
Спрашиваю Леонида Максимовича о первых годах его писательства.

- В Москве я окончил Петровско-Мясницкое училище. Все мое детство прошло под нынешней гостиницей 'Россия', где был старинный квартал Зарядье. В училище работал хороший человек по фамилии Куликов, учитель немецкого языка. Там же преподавала русский язык и его жена Любовь Александровна. Помню ее сияющие глаза. Тогда я уже выступал на вечерах, стихи читал. В 1925 году вышел перевод романа 'Барсуки' на немецкий язык, и я решил подарить его своему учителю. Пятна- дцать лет прошло. Пришел, поднялся на четвертый-пятый этаж, высоко. Вижу, мел вытирает с доски сторож Максим, бывший солдат. Узнал его сразу. Он меня и спрашивает: 'А Агарков где?' С этим Агарковым я сидел за одной партой. Какая у человека память! Ведь сколько учеников прошло перед ним!.. Максим рассказал мне, что Куликов умер от голода в 20-м году и жена его тоже умерла. Вышел я из училища, стал спускаться к церкви Зачатья святой Анны, она и сейчас там находится. Осень стояла. Воротник пальто у меня поднят. И такая взяла тоска, боль, что... заплакал.

Но и это не все. В 1943 году у меня вышла повесть 'Взятие Великошумска'. Одному из героев я специально дал имя и фамилию любимого учителя. Пусть, мол, хоть в комментариях, если будут меня изучать, останется о нем память. И вот в 1946 году, после войны, вдруг получаю письмо: 'Товарищ Леонов, неужели вы тот самый, о котором нам не раз рассказывал отец?' Письмо от дочери Куликова. Я ее помню, тоже была молоденькой учительницей, у нас же преподавала. Я ответил, пригласил в гости. Открываю дверь, стоит старушка, вся в черном, как монашка, с наколкой, знаете, на затылке, когда волосы редеют? Пришла с братом. Тот работал в Ботаническом саду. Мы сидели-толковали, но разговора не получилось. Общих воспоминаний не было. И вот, когда они уже ушли, мне вдруг стало как-то их жалко, что ли, я побежал за ними, встретил их на лестнице в темноте и предложил, вернее, дал, сунул им деньги: 'Возьмите!' Вид-то у них был очень скромный, прямо бедный. И они не отказались, взяли.
Леонов помолчал, задумавшись, и как бы про себя спросил: 'Неужели он меня тогда запомнил?..'
Заговорили о родстве писателя, о его известных в Москве дедах - зарядьевских купцах.
- Семнадцать тысяч рублей было у Леона Леоновича Леонова. Деньги лежали в банке и после революции пропали. Как-то Леон Леонович пошел в Кремль на обедню, через церковь Варвары Великомученицы, она сейчас стоит на месте, к Спасским воротам. Зачерпнул из мешка в сенях деньги - мелкие монетки, серебро, медь, чтобы на пожертвование дать. Положил их в карман. Служба закончилась, идут уже по храму с тарелкой. Дед сунулся в карман, а там - кошелек. Открывает его - три рубля. Откуда? Спрятал кошелек. Уже на выходе из церкви снова запустил руку в карман, а там уже мелочь, монетки.
Здесь Леонид Максимович, совсем вжившись в образ своего деда, таинственно поднял руку и почти прошептал: 'Воры шутили'.
- Другой мой дед, Петр Васильевич Петров, был не менее интересной личностью. Под мышкой таскал по двадцать пудов. Во какой!.. Петр Васильевич страдал запоями. На несколько дней запирался, приносили ему лишь четверти водки. Помню, как он однажды вышел: борода всклочена, лицо красное, опухшее, пристальный взгляд. Вышел такой и прошептал кому-то: 'Не обижайте детей!'
Москва была в те времена наивная. В Зарядье жили разные, в основном небогатые, купцы. Были и такие, про которых говорят: 'Они из тех покойников, которые ехали на свои похороны в трамвае'. Вот расскажу вам о простодушии тогдашних москвичей.
Берет один купец у другого сто рублей в долг. А вексель? Да ладно, что, мол, я тебя не знаю, вернешь через месяц!.. Проходит месяц, другой. Третий. Встречает купец должника и спрашивает: 'Когда деньги отдашь?' 'Не брал у тебя, ты что-то напутал!' 'Ах так,- отвечает купец,- тогда расплатишься псалмом сто восьмым!' А в нем сказано: пусть и дети твои вымрут, и сам ты удавишься... В таком вот духе... На следующее утро вваливается должник в лавку, падает на колени: 'Прости грешного! Возьми свои деньги и не поминай лихом!..' Такие были нравы, характерные.
Когда ставили в 1927 году в театре Вахтангова одну из моих пьес о купеческой жизни,- продолжает Леонид Максимович,- то режиссер Захава предложил мне сходить посмотреть старомосковский трактир. Я сразу вспомнил бывший трактир купца Кукуева, там был в зале хороший орган. Нашли это место. Теперь здесь находилась столовая общепита: потолок побелен, никаких картин, все очень скромно. Помню, лестница там была деревянная, я бегал по ней за кипятком, он две копейки стоил. Также помню газовый рожок на потолке, им освещался трактир. Ну вот, пришли мы, значит, с Захавой. Решили заодно перекусить. Дали нам плохонькие шницеля. Поели, скоро уходить. Вдруг вижу: у выхода сидит сам Кукуев. Подхожу, здороваюсь: 'Разрешите присесть?' 'Личность мне ваша знакома,- говорит,- не упомню только, где виделись'. 'Я внук Леона Леоновича Леонова'. 'Как же,- вскидывается,- помню, помню. Хороший был человек'. Сидим, вспоминаем прошлую жизнь. Кукуев встрепенулся, когда я сказал об органе.

Здесь Леонов снова преобразился: сгорбился, щетка седых усов медленно поползла к левому краю губ, вскинул растопыренные пальцы:

- Четырнадцать штук гремело по Москве!.. Где хоть один?
И... погас, глаза потухли.
Интересно, что, беседуя, Леонид Максимович, извинившись, отвлекается и время от времени что-то быстро записывает на обрывке газеты своим мелким почерком, который Горький как-то в шутку назвал 'микробьим'. Мысль писателя все время работает. Для Леонова, по его словам, творчество - это маниакальное заболевание, когда вскакиваешь по ночам пять-шесть раз, чтобы поправить текст. Болезнь!..
Говорим об Алексее Максимовиче Горьком. Он сыграл огромную роль в судьбе молодого тогда еще автора.
- В 1925 году я получил первое письмо от Горького. Я ему как-то написал, что начало его 'Детства' (Л. М. цитирует первый абзац по памяти) - это манифест новой реалистической школы. Позднее Горький высказал лестные для меня похвалы о романе 'Вор', но я никогда не гордился комплиментами в свой адрес. В 1958 году переделал этот роман, пропустил через перо. Наша с ним переписка опубликована в одном из томов 'Литературного наследства'. После его возвращения в Россию часто с ним встречался, приходил к нему домой на Никитскую. Там он свел нас, молодых писателей, с вождями. Эти встречи в горьковском доме многое определили в жизненной судьбе каждого из нас. Когда я гостил у Горького в Сорренто, он, гуляя, сказал мне несколько фраз, которые я позднее передал двум людям, проявив душевную слабость. До сих пор ночью просыпаюсь, жалею.
Здесь Леонид Максимович надолго замолчал, пожевал губами, в глазах - боль. Я тоже молчал.
Надо было собираться домой. В саду доходим до стола с коллекцией кактусов.
- Пятьсот банок подарил Ботаническому саду.
Я напомнил Леониду Максимовичу, как Горький в одном из писем упрекал его за странную прихоть в его молодом возрасте - разводить кактусы. Леонов усмехнулся:
- Упрекать упрекал, а привез мне в подарок из Мюнхена редчайший экземпляр (и следует название по-латыни).
------------------------------------------------------------------------
Московская квартира
Леонида Леонова, 15 мая 1991 года

Леонид Максимович выглядит заметно постаревшим. Как-никак скоро девяносто два года! Похудел, носит дымчатые очки, так как плохо видит, читать совсем не может. Одет в синюю жакетку и галстук. Говорит с трудом, но живо.

Сидели в кабинете (присутствовал еще литературовед Евгений Осетров), большом, неуютном. Почти посередине стоит письменный стол, за которым, по словам

Л. М., написаны все его романы. Этот стол подарил ему тесть Сабашников, знаменитый издатель, а до этого он принадлежал Константину Аксакову.

Разговор начался с одной из самых тогда злободневных тем - о Сталине:
- В начале тридцатых годов я был на квартире Горького, копался в его библиотеке. У Алексея Максимовича имелось прекрасное собрание редких книг. Тогда 'чистили' библиотеки, и Горький приобретал уникальные издания. Вдруг открывается дверь, приехал Сталин. Знакомимся: 'Сталин' - 'Леонов'. Посмотрел хитро: 'Унтиловск'!..' Так называлась моя пьеса, которая шла когда-то во МХАТе. Знал он обо мне еще и потому, что с 1929 по 1932 год я был председателем Российского союза писателей.
Потом как-то снова собрались у Горького. Сидели за столом Горький, Сталин, Ворошилов, Бухарин, Алексей Толстой, летчик Чухновский, другие. Все умерли. Ворошилов и спрашивает: 'Какие новые книги вышли в Союзе писателей?' Я называю Всеволода Иванова. В ответ слышу реплику Сталина: 'Кстати, он совсем исписался'. Я стал горячо возражать, защищать, что-то вроде: 'Писатель будет писать на коре. Он не может исписаться. Это - биологический процесс'. Все напряженно замолчали. Выручил Горький: 'Леонов говорит от лица русской литературы, он имеет право так говорить'. Сталин почти минуту смотрел мне в глаза, не отрываясь. Я взгляда не отвел. А кто отводил, о тех Сталин говорил: 'Человек-маска!.. Не доверяю'. Наконец Сталин поднял рюмку и сказал одно слово: 'Панимаю'. Все выпили за мое здоровье.
У Сталина был свой графинчик - с водой. Он думал, что у собеседников развяжутся языки, когда выпьют, а он останется трезвый. Но Сталин в тот раз выпил водки. Бухарин ему умильным таким голосом говорит: 'Коба, ты же водку выпил, тебе вредно'. Тот на него посмотрел и помахал перед его носом пальцем: 'Мне, Николай, ничего не вредно'.
Такие были времена. Меня, начиная с пьесы 'Унтиловск', беспрестанно били. Пьеса снята во МХАТе с девятнадцатого спектакля (писали о ней как о 'вылазке беспартийного писателя'). После выхода 'Скутаревского' снова мордобой. Иван Гронский звонит: 'Ну что, переживаешь?' 'За что хоть бьют?' - спрашиваю. Кто-то распустил слух, что я написал памфлет о Горьком и о его сыне. А Горький еще в рукописи прочитал. И вот в эти тяжелые дни приглашает: 'Приезжайте ко мне. Мне грузины хорошего вина привезли, посидим'. Приехал. Сидят действительно грузины, на столе два бурдюка с вином. Еще в гостях Поскребышев, Радек, талантливый человек, но циник. Он только что напечатал разгромную статью о 'Скутаревском'. Я даже не стал с ним здороваться, а он опять стал ругать 'Скутаревского'. Поскребышев его оборвал: 'Ничего ты не понимаешь, роман отличный'. Ясно, чье это было мнение.
Или 'Дорога на океан'. Звонит Щербаков: 'Приеду к тебе сейчас домой'. Выяснилось, что Сталин, прочитав книгу, попросил сделать правку: сноски из текста моего романа перенести в сам текст. А я не могу переделать, таков мой замысел. Эти сноски - стрелка, указатель. Я специальные графики романов чертил, архитектурно выстраивал сюжет. Щербаков тогда меня уговаривал, я отказался. И сразу растерзали роман. Пошел я в ЦК к Ангарскому: 'Что же вы делаете, по прецизионному станку бьете молотом!..' А он мне в ответ: 'Не очень-то ты расстраиваешься, пьесу написал'. Откуда стало известно? Вот как тогда работали! Чернила на рукописи не высохнут, а там уже знали!..
Леонов вспоминает и другие эпизоды своей биографии. О них читатели даже не догадывались. Это теперь открылись архивы, увидели свет новые документы, появились воспоминания... А тогда... Писатель-орденоносец!.. А он не раз был на краю гибели - и в 39-м году, и в 46-м.
Помолчав, Леонид Максимович сказал о своем поколении: 'Мы не догорели до конца'.
Когда же перешли к разговору о современном дне, Леонов преобразился. Впервые я видел его таким - весь вытянулся, как струна, очки побоку, руки нервно задрожали:
- Трагедия России - это космическое поветрие. По двадцать миллионов мужиков дважды уложили! Наступил конец всех резервов. Сплошной лай поп-музыки. Где Чайковский, Рахманинов?.. Где гармония? Это - гибель. В моих 'Записках Ковякина' есть такой эпизод: герой уходит из города, стоит осень, идет дождь. Вдруг видит - сидит беглый монах и говорит ему: 'Все, все пришитые бороды!..' Это символ фальши: люди у власти - пришитые бороды, идеи - тоже пришитые бороды. Народ лежит после всего в обмороке. Чувствует близость смерти, пашни не распахивает. А Отечество горит!.. Даже курица бежит с ведром к своему дому, чтобы затушить огонь. Как перед Куликовской битвой, нужно всем надеть новые нательные рубахи и выйти в поле. Но нет сил, нам не подняться. Я вывел математическую формулу эпохи в новом романе: мертвый человек лежит в позе живого человека. Мертвый же всегда лежит неестественно. Мы гибнем, нет уже сил.
...В 1989 году Леонов написал и опубликовал пророческие слова: 'Нас ждут грозные события'. Никто их не услышал - гремела литаврами перестройка...
------------------------------------------------------------------------
Московская квартира
Леонида Леонова, 30 мая 1992 года - Сегодня проснулся,- этими словами встретил меня Леонид Максимович.- Молнии сплошь над Кремлевским холмом. Думал, обстреливают, радио включил. Ничего. Гроза. Но будет страшнее.
(До 4 октября 1993 года оставалось почти полтора года).
В то лето я работал с Леоновым над редактурой его нового романа 'Пирамида'.
- С тридцатых годов,- рассказывает он,- писал этот роман. В 49-м отложил из-за 'Русского леса'. Потом в 58-м вернулся. Снова отложил - писал повесть 'Evgenia Ivanovna'. Наконец, с 62-63-го года вплотную засел. У каждого писателя имеется определенный биологический период. С годами меняется даже лексический строй. В черновике романа - тысяча страниц, много вставок, отдельных глав. Сводить их в единый текст - дело очень трудное, как кожные капилляры сшивать.

Леонов стремился закончить свой великий полувековой труд, но зрение окончательно подвело его. Нужны были помощники. Одним из них стал я.

Как Леонов работал в свои девяносто с лишним лет? С вечера надиктовывал на диктофон текст вставок в роман, без конца стирая, поправляя запись. Шлифовал каждую фразу, оттачивал каждое слово. Наутро приходил я и записывал текст чаще с голоса самого Леонида Максимовича, чем с диктофона, ибо вечерняя (или даже ночная) диктовка ему никогда не нравилась. Наконец удавалось отработать несколько фраз. Он просил их прочитать, перебивая чуть ли не на каждом слове: 'Нет, плохо, очень плохо!..' И вновь продолжалась многочасовая работа. Я не успевал приехать домой, как раздавался телефонный звонок: 'Не могли бы вы появиться завтра пораньше? Я здесь кое-что переделал'. Через несколько дней я не выдерживал и пускался на хитрость - на машинке перепечатывал, как считал, беловой вариант, чтобы на следующее утро сказать: 'Вот, Леонид Максимович, я текст отпечатал, его можно внести в текст романа'. 'Хорошо, хорошо,- частил Леонов.- Только вы мне на всякий случай прочитайте, как там у нас вышло'. И после чтения все начиналось сначала.
Удивлялся я и другому: как мог писатель держать в голове всю тысячелистную махину романа?.. Это действительно была для него творческая мука: знать, понимать все сюжетные перипетии, вызывать в памяти все диалоги и монологи персонажей - и не видеть текста, не иметь возможности самому что-либо поправить, изменить даже одну фразу. Ольга Овчаренко, которая пришла мне на смену в этой необычной работе, вынуждена была с рукописью романа укрыться от Леонова в больнице. И только так был подготовлен текст к публикации.
Феноменальную работоспособность Леонида Леонова отмечали все, кто был с ним знаком. Еще в двадцатые годы он получил зримые уроки от великих стариков, тех, кто хранил традиции отечественной культуры. 'Меня Остроухов, знаете, как читал? - где точка с запятой, надо бы поставить точку и тире'.

О художниках Остроухове, Фалилееве, Кардовском Леонов мог рассказывать часами. Те с поразительной проницательностью угадали в молодом коренастом пареньке-красноармейце, вернувшемся после гражданской войны в Москву, настоящий талант, все 'эпитеты будущего цветения'.

- Я тогда работал ответственным секретарем редакции газеты 'Красный воин',- вспоминает Леонов,- а Фалилеев заставки рисовал. Заходил к нему домой, чтобы взять готовую работу. 'Что вы такой грустный?' - однажды спрашивает. 'Да вот,- отвечаю,- жить негде'.

'Поселяйтесь у нас'. Чем я его подкупил, не знаю и сам. Стал я жить у него в углу мастерской. Там написал свои первые вещи - 'Петушихинский пролом', 'Конец мелкого человека'. Как-то раз Фалилеев спрашивает: 'Что вы там пишете? Почитали бы!..' А я тогда писал рассказы о чертях. Черти - гибкий материал в литературе. На чтение пришли человек двадцать. Я читал свои первые вещи. Подходит после редактор журнала 'Шиповник': 'Не могли бы вы нам их отдать?' Минут через десять предлагает и Сабашников: 'Мы бы выпустили книгу'.
В 1923 году Леонов написал свой первый роман 'Барсуки', сделавший его всемирно известным писателем.
Когда клевещут на Шолохова, что он якобы по своему молодому возрасту не мог создать такую гениальную книгу, как 'Тихий Дон', то почему-то не удивляются гениальности юного Леонида Леонова. В 1929-м он выпустил свое первое пятитомное собрание сочинений. В тридцать лет!
Революция раскрепостила силы народа, 'дала смысл нашему времени', как писал Борис Пастернак. Несмотря на тяжелейшие испытания, бытовую разруху, голод и холод, первое поколение послереволюционных писателей удивляло мир своим мастерством и пророческим даром. Иначе как объяснить, что, выступая на Первом съезде советских писателей в 1934 году, Леонов предрек скорый выход человека в космическое пространство?!
Леониду Максимовичу довелось дожить не только до полета космических кораблей, но и до крушения самых дерзновенных социальных проектов человечества. 'Все, что произошло с Россией,- повторял он в последние годы жизни,- это огромное поражение человеческого разума'. Не здесь ли следует искать одну из причин его исторического скепсиса, даже отчаяния, которые пронизывают все его размышления последних лет?..

На рубеже веков Россия потеряла удивительных художников, каждый из которых своим творчеством смягчил бунтарский ХХ век. Ушли из жизни Леонид Леонов, Георгий Свиридов, Галина Уланова. Все сокрылись в русской метели - образе, который воспел Пушкин, прославил Свиридов и сделал символом России Леонид Леонов. Прохладный май 1999 года только теплит нас воспоминаниями о встречах и беседах с ними.

Вадим ДЕМЕНТЬЕВ.
------------------------------------------------------------------------