Резоны и той и другой позиции легко представить: когда одним можно то, чего другим нельзя, это либо очень радует, либо сильно расстраивает; равнодушных обычно не остается.
Не так трудно понять и самого виновника торжества, и его единомышленников. Их вроде бы не должно волновать то, что одним можно, а другим нет; им как будто бы следовало беспокоиться о том, ради чего нельзя и почему можно. Но ради чего бы ты ни переходил улицу в неположенном месте, заслышав милицейский свисток, чаще всего об этом забываешь и начинаешь вполне независимо от действительных мотивов поступка выдумывать максимально благовидное объяснение -- если только повод не был смертельно важным. В данном случае, по всей видимости, смертельно важным он не был.
Труднее понять, почему ничего особенно благовидного так до сих пор и не выдумано. 'Это искусство, за искусство нельзя судить'. Дети и то знают, что за наивное 'мы же просто играли' никто не простит ни поджаренного кота, ни сброшенного с подоконника каланхоэ. И так ли уж нельзя судить за искусство? (Тем более за актуальное и современное, само поставившее себе целью максимальное расширение границ эстетического и совмещение его с реальной действительностью?)
А что тогда можно? Брать под козырек и стушевываться, тихо пятясь и пошатываясь от ощущения величия происходящего? А ежели у кого от необразованности оного ощущения не случится? И должно ли государство в лице милиции и суда быть умнее своих граждан и понимать все без объяснений, а на крайний случай, как та умная жена из анекдота, еще само что-нибудь и придумать?
Напрашивается мысль, что в таких случаях объяснение все-таки лучше заготовить заранее, да и довести до сведения как можно более широких зрительских масс. Если хочешь быть понят своей страной, надо что-нибудь для этого сделать. Если не хочешь -- не удивляйся, что непонимание порой принимает и, как бы это выразиться, пенитенциарные формы.
Попробуем сказать это проще. Во-первых, человек, играющий в такие игры, должен быть готов к тому, что одна из них закончится в суде или хотя бы в милиции. Если ты панк и не готов к тому, что 'скины' или гопники придут тебя бить, -- ты не панк. Если ты провокативный художник и не готов к тому, что обыватели засадят тебя в кутузку, -- грош цена твоим провокациям. На Западе никто не обратил бы на это внимания? Но: а) это смотря на каком Западе; б) потому быть западным художником так и трудно; в) вся послужившая предметом судебного рассмотрения акция лишь потому и имела смысл, что какую-нибудь благочестивую старушку, увидь она ее, вполне мог бы хватить кондратий. Не будь здесь верующих старушек, а также некоторого количества разделяющих их убеждения лиц другого пола и возраста, слово 'кощунство' давно было бы архаизмом и все манипуляции нашего героя имели бы смысл чисто археологический.
И во-вторых, насчет современного искусства вообще. Ребята! Как хорошо, что вам хоть иногда, хоть перед лицом суда -- не истории, так районного, -- и под охраной милиции приходится объяснять, что, собственно, у вас там происходит. Вы уже так привыкли общаться только сами с собой. Вам уже так давно катит изображать тех единственных, кто слышит колокол, звонящий по нам. Слава Богу, случился повод поговорить: так что там у вас? где смерть искусства? конец истории? что лучше слышно -- колокол или милицейский свисток? и почему, черт возьми, собственные картины того же героя-иконоборца ни на йоту не становятся хуже после того, как их польют краской из пульверизатора?